АЛЕКСЕЙ ЗАМСКИЙ, сценарист серии «Игорь Гром» издательства Bubble, рассказал корреспонденту Geekster Максиму Оболонскому о запуске комикса, любимых писателях, месте сценариста в создании произведения и о том, как писать про Питер, живя в Минске. Интервью публикуется с сокращениями и изменениями.

Мне интересно узнать, о чем вы подумали, когда впервые увидели результат своей работы?

Безусловно, есть магический момент – когда впервые увидел первые страницы. Когда Наталья [Заидова] прислала черно-белый лайн-арт к первому номеру, впервые в жизни я увидел, что какие-то глупые слова, которые я оставлял на страничке… А сценарий – это всегда, в отличие от прозы, глупые слова, они выглядят не так, как выглядит «конечный продукт», ты вообще не очень представляешь себе, как это все будет работать. Потом ты видишь все на рисунке и не веришь, что это сделал ты…

Как будто это сделал кто-то другой?

Я имею в виду это ощущение Пиноккио, что теперь он настоящий мальчик; то, что ты насочинял себе в голове, кто-то на самом деле нарисовал, и кто-то это на самом деле будет читать. Я до сих пор не поверил в реальность людей, которые открывают и читают мой комикс, и даже не уверен до конца, что комикс существует и на самом деле выходит, потому что все это обязано оказаться моей галлюцинацией. Это ощущение – говорю с риском показаться патетичным – «квантового бессмертия». Меня уже может не быть, завтра мне на голову упадет кирпич, а журнал останется. В этом журнале находится что-то, что нафантазировал предметно я. Нет, конечно, это в первую очередь способность Натальи и Марии (если говорить о первых номерах) превращать скучные слова в настоящий кошмар, который читают другие люди и пугаются или не пугаются в меру моего таланта. До сих пор не могу поверить, что кто-то доверил мне что-то сочинить и оно оказалось на бумаге, а люди это читают. Это удивительное ощущение!

Об опыте и важности сценария


Был ли у вас сценарный опыт до серии “Игорь Гром”?

До «Игоря Грома» я дважды нанимался сценаристом в коммерческие проекты. В обоих случаях по тем или иным причинам они не выходили, или же, когда они выйдут, на них не будет моей фамилии. Коммерческий проект должен выглядеть так, как того хочет заказчик, а если у вас с заказчиком где-то не случается взаимопонимания, приходят другие люди и переписывают за вами. Это нормальная практика. С независимыми комиксами у меня до сих пор не складывалось. Какие-то вещи, которые я все еще пытаюсь пристроить и найти сумасшедшего художника, который согласится это рисовать, были написаны и начали предлагаться до того, как был написан и вышел «Гром».

Согласен. Начинающему сценаристу комиксов трудно найти художника, который готов был бы с тобой работать в паре над независимым проектом.

Честно говоря, я до сих пор не понимаю, зачем в комиксах нужны сценаристы. Любой художник – он по определению сценарист, верно? Мы все способны сложить несколько слов в предложения, мы знаем, как разговаривают живые люди, потому что мы видим живых людей и сами ими являемся. Любой художник, даже тот, кто только начинает, в состоянии построить компетентную комиксную страницу. Я, конечно, несколько преувеличиваю, что для меня до сих пор непонятно, для чего существуют отдельные сценаристы в комиксах. Но любой художник, который решает в постсоветском пространстве заняться комиксами, берет и занимается ими сам. У меня, конечно, могут быть разные чувства по поводу того, какого качества выходит история и как это получается. В тот момент, когда я позволял себе писать критические заметки о комиксах, я довольно жестко высказывался по этому поводу. В конечном итоге, чтобы делать комиксы, нужно уметь рисовать, а тот, кто не умеет рисовать (как я), тот везде ходит, тычет своей рукописью и уговаривает кого-нибудь нарисовать картинок.

А как же то, что это отдельное сценарное мастерство, которое преподают в университетах?

Это правда, но многие дисциплины, которые преподают в университетах, мы в состоянии освоить самостоятельно. У нас есть интернет, есть мастер-классы, и любой художник в состоянии научиться быть сценаристом за гораздо более короткое время, чем потребуется мне, чтобы научиться рисовать хотя бы «не очень противно», как говорит наш главный редактор. Понятно, что я утрирую, когда говорю, что сценаристы не нужны: если бы я искренне считал, что сценаристы не нужны, я бы этим не занимался.

Безусловно, хорошо бы иметь людей, которые потратили время на изучение законов построения истории, пока вы тратили время на постановку руки, как художник. Но из-за того, что любой художник может быть сценаристом, но не любой сценарист может быть художником, потребность в отдельных сценаристах в комиксах гораздо ниже.

Любой художник, который захочет, чтобы ему написали историю, мгновенно найдет в социальных сетях или на имиджбордах десяток людей, которые будут готовы написать для него сценарий, а сценарист, который не умеет рисовать, будет изрядно долго искать себе художника. Насколько я понимаю, большинство некоммерческих пар сценарист\художник в отечественных комиксах – в первую очередь друзья, которым интересно вместе работать, а уже потом профессионалы разного профиля.

По моему мнению, роль сценария в любом творческом проекте одна из важнейших, потому что не могу вспомнить ни одного российского комикса, который бы зацепил меня своей историей, хотя мне нравится то, что делает издательство Bubble в последние года три.

А вы, к примеру, читали «Шув» Ольги Лаврентьевой? Как-то так получилось в последнее время, что это мой дежурный пример российского комикса, который стоит читать ради сценария. Рисунок там… нельзя сказать, что он примитивный, он «традиционный» для европейского или канадского авторского комикса, но для людей, читающих комиксы «Bubble» или «большой двойки» он может с непривычки показаться примитивным. Но, прежде всего, это авторский комикс, который нужно читать из-за истории.

Мы в каком-то смысле еще только растем, как индустрия. Даже не как индустрия, а как область искусства. Насколько я представляю себе российскую комикс-сцену, от которой техническим образом удален, она выросла из авторов, которые были в первую очередь художниками, и у нас сформировался примат художественного выражения над нарративом. Это совершенно нормально. Многие комиксные традиции переживали тот же процесс. Мне кажется, у нас авторы, способные увлечь сюжетом, уже существуют. Постепенно на них образуется более высокий спрос, тогда эти люди будут интенсивно издаваться и гораздо больше, чем сейчас, читаться.

Есть огромное количество замечательных «веб-комиксных» авторов, на которых мы обращаем меньше внимания, потому что существует определенная стигма у этого формата в наших краях. Мы все еще предпочитаем купить «бумажную книгу» и прочитать её именно как книжку.

Есть люди, которые незаслуженно обходятся вниманием, в том числе, критическим.

Например, серия «Боровицкий. Дом с драконами». Ее автор – сценарист и художник – Иван Ешуков. Не знаю, существует ли она в виде книги, но точно выходила синглами. Как минимум по разу все наши комиксные сайты про неё писали, но писали меньше, чем она того заслуживает.  Это еще один пример комикса, где уделяется большое внимание истории.

Что касается «развлекательных» комиксов для широкой аудитории… Знаете, тут есть еще эффект того, что знакомство большинства из нас с комиксом началось с титанов «британского вторжения». Если взять взрослого читателя комиксов у нас, который начал сравнительно недавно, и, предположим, он прочитал три комикса, ты его «встряхиваешь», и выясняется, что он читал «Песочного Человека», «Хранителей» и «V – Значит Вендетта». Это задает такую планку сюжета в комиксе, отношения к нарративу и сценарию, которую очень трудно перебить!

С нарративом «Песочного Человека» 90% комиксов про Человека-Паука играть на одном поле не могут, потому что это комикс развлекательный, направленный на широкую аудиторию, а «Песочный человек» создает ощущение «серьезной книги», которая пройдет с тобой через всю твою жизнь. Нельзя после этого открыть «Майора Грома» или «Бесобоя» и ждать, что он произведет на тебя такое же впечатление. Это комиксы для разных людей про разные вещи.

Если Алекс Хатчетт (нынешний сценарист «Бесобоя» – прим. ред.) задастся целью говорить о ещё более сложных вещах и сложным языком, как это делает Гейман в позднем «Песочном человеке», то он просто получит большую аудиторию людей, которые скажут, что это непонятно и неинтересно. И эти люди будут совершенно правы, потому что они пришли за комиксом про «Бесобоя».

Мне кажется, у нас со временем все сформируется так же, как из комиксов про Супермена, Бэтмена выросли графические романы «Песочный Человек» и «Трансметрополитен». У нас вырастет отдельный спрос на нарративно сложные и все еще мейстримовые комиксы.

У нас есть серьезные комиксы «арт-хаусного» даже скорее «авторского» толка, которые издает «Бумкнига», но сформируется спрос и на других авторов.

В итоге получается, что все русское типичный читатель сравнивает с уже сформировавшимся Западом.

Да, более того, он сравнивает рядовых представителей русского комикса с лучшими представителями Запада. Мне нечего сказать, я не стою и одного мизинца Алана Мура. Ежедневно бьюсь головой об окружающие плоские поверхности, чтобы научиться писать так, как он писал бросовые 6-ти страничные истории в альманахах про «Звездные войны», еще до того как стал известным американским сценаристом. Я надеюсь, что от битья и других упражнений это придет ко мне, но, безусловно, не могу осуждать человека, который, выбирая, что ему почитать из доступного на русском языке, выберет не меня, а уже анонсированный «Трансметрополитан».

О литературе


Вы закончили филологический по направлению “Русская литература”, поэтому мой следующий вопрос: писатель, который произвел на вас наибольшее впечатление?

Я, вообще, впечатлительный человек, и затрудняюсь назвать кого-то одного. Знаете, вот на меня в юности большое впечатление произвел Густав Майринк, особенно в малой форме, как мастер рассказов, а не как романист. Это литературное впечатление, которое я несу с собой до сих пор, притом что немецкого я не знаю и читал его в переводе.

О чем он пишет? Я в первый раз слышу про этого автора.

Майринк – это, если можно так сказать, «классический» немецкий мистик, экспрессионист конца 19 века – начала 20-го. Майринк писатель-мистик не в том смысле, что он совершал какие-то магические преобразования с помощью своей литературы, а в смысле, что алхимия, каббала, европейская герметическая магия были для него источником художественных образов, и источником… я бы не сказал вдохновения, а скорее литературного анализа. Он как будто наследует не литературные, а магические традиции в тексте, и в юности меня это увлекло, в первую очередь, тематически, но он пишет о никогда не существовавших, кроме как в его литературе, мистиках. Он пишет в том числе под влиянием увлечения европейцев индийскими мистиками и йогой, только в другом виде, чем мы знаем ее сейчас.

Из всех современных ему авторов он больше всего похож на Кафку, но там, где Кафка видел абсурд действительности, Майринк обнаруживает очень сложный и трудно постижимый для человека «механизм» реальности, магическую подложку, на которой мы существуем. Это сочетание эзотерики и экспрессионизма…

Густав Майринк

Ну, экспрессионизм в литературе вещь такая очень ограниченная и в основном немецкая, но это сочетание на меня и производит наибольшее впечатление до сих пор. Конечно, с точки зрения тематического содержания Майринк в разные моменты моей жизни по-разному удивлял, и некоторыми вещами удивляет до сих пор.

Это заметно! В «Игоре Громе» в последнее время происходит много мистики.

Я не могу сказать, что когда я начал делать первые мои сценарии, то прослеживал такое влияние напрямую, хотя может быть оно и есть. Я в Громе пишу об увлекающих меня вещах, и Майринк пишет об увлекающих меня вещах. Безусловно, «Игорь Гром» – комиксы мистические, пусть не буквально, не про магию и колдунов, но это комиксы про изнанку реальности.

Довольно жесткую.

Ну, кажется, не более жесткую, чем российские криминальные сериалы, с которыми меня вечно сравнивают.

Если называть еще авторов, то… Вы знаете, здесь очень трудно отделить первые юношеские впечатления от более зрелых и как-то их обосновать. На мое желание заниматься литературой большое влияние оказали, когда мне было 13-14 лет, Ге́нри Ла́йон О́лди. Это псевдоним двух украинских фантастов, Громова и Ладыженского. Там, где у большинства российских фантастов, которых я читал на тот момент, текст состоял из сюжета и работы с образами персонажей, у Олди главную роль играли поэзия текста, его структура – и ювелирная работа, осознанная «декоративность» работы над прозой. Это настолько отличалось от любого «Конана» и Лукьяненко!

Дуэт ОлДи

Я не могу сказать, что «обнаружил», что фантастика может быть серьезной литературой, это я знал и раньше. Я обнаружил, что фантастика может быть совершенно о другом и рассказана с помощью иных средств. Там были эпиграфы из книг, о которых я впервые слышал, рассуждения на темы, над которыми на тот момент еще не задумывался. Мне вторично открылась магия чтения. Знаете, как это бывает?

У меня так было с Гарри Поттером: когда я прикоснулся к этой серии, то начал искать что-то похожее.

Мне кажется, у каждого есть книга, которая уже в недетском возрасте заново объясняет тебе, зачем мы читаем книжки. Вот это был тот случай.
Я, наверное, могу бесконечно перечислять людей, которые произвели на меня большое впечатление, но давайте скажем еще, из сверхъярких впечатлений, про Сюзанну Кларк.
Это британская писательница фэнтези с ровно одной большой книгой до сегодняшнего дня. У нее вышел один роман и один сборник рассказов. Роман даже экранизировали британцы, это был «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл». Сюзанна Кларк – ученица Нила Геймана, которая вполне могла бы быть его учительницей. Это все лучшее, что вы знаете о Ниле Геймане и Терри Пратчетте, кроме юмора. Очень британское магическое фэнтези, построенное на бесконечном восторге перед литературной сказкой. Очень стилизованное, очень вычурное.

JC8baeBF7ks

«Джонатан Стрендж и мистер Норрелл». Сюзанна Кларк

Какой писатель по вашему мнению самый переоцененный? При чтение которого вы задумывались «боже, что я читаю?»

Вот Нил Гейман меня всю жизнь впечатляет тем, какие глубины в нем для себя открывают читатели и насколько потом это не поддерживается текстом. Насколько простые и поверхностные у него картины в «Американских Богах»! Насколько вообще он в крупной форме не делает ничего больше, чем необходимо. У него притом есть блестящие рассказы.
Ладно, я не читал его последний роман про северную мифологию, но насколько же он не предпринимает лишних усилий ради читателя! Он делает только необходимое для того, чтобы его метафора работала, и сразу после этого оставляет текст.

Но ведь у него большая работа с мифологией.

Я бы не сказал, что он очень глубоко работает с мифологией. Любой желающий с нашего уголка суши может лишний раз проверить, сколько и чего говорит Гейман о славянской мифологии, которая выглядит очень экзотично для американского читателя, но совершенно не «работает» для нас.

На самом деле с остальными мифологиями он работает на том же уровне.
Он в силу своей сферы интересов лучше знает северную Европу, и поэтому, когда он пишет про кельтов-скандинавов, то у него получается живее и интереснее. Как только он касается тем, которые осваивал то ли специально для книги, то ли они ему в принципе не очень интересны, он не идет дальше самых простых и поверхностных допущений. Заря утренняя, Заря вечерняя, прекрасно. Одна существует днем, одна ночью. Закончено, закрыли.

Обложка романа “Американские боги”

У американских индейцев, вы подумайте, оказывается вообще нет религии! Потому что, говорит нам Гейман, она не похожа на христианское, авраамическое прочтение северной европейской традиции. А раз не похожа, то и не считается. Как быть с мифологиями, хорошо разработанными и хорошо представленными в США, про которые Гейману неинтересно писать? Ну, он про них тоже забудет. В итоге огромная представленность скандинавов в США, но нулевая представленность индусов, и близкая к нулю представленность восточных азиатов: Китая и Японии.

Его выбор мифологии совершенно не связан (хотя он так он утверждает в книжке) с историей США и того, как какие-то люди экспортировали своих богов из-за рубежа. Этот выбор связан с его персональными интересами в мировой мифологии или буквально с тем, что он читал. То же самое происходит с «новыми богами», которые по сути фантастика сверхблизкого прицела.

Я не хочу сказать, что необходимо, чтобы фантаст мог предсказать появление интернета за 50 лет, хотя такие примеры есть, но как же мало мало Гейман говорит о новых богах и новом периоде в истории человечества! Книга хорошая, но в ней видят много какого-то глубокого погружения в мифологию и религию, а я этого как раньше не видел, так до сих пор и не вижу.

Об “Игоре Громе”


Зачем понадобился новый образ главного героя? Чья это была идея?

Смена образа Грома – это неизбежное следствие того, что делал Артем Габрелянов на протяжении долгого времени. Есть определенная авторская честность. Мы не можем сказать: «человек пережил такие-то события и остался все тем же».Галлюцинации Грома начались далеко не в сюжете «Последнее дело». Помрачение всего окружающего мира Грома тоже началось еще с сюжета «Игра» и с той трагедии, которая с ним произошла. Нельзя после этого писать серию, как раньше.

С «Игры» характер Грома делает неизбежный поворот, от которого нельзя отказаться, если ты хочешь, чтобы твой герой был правдоподобным. В дальнейшем ты только выбираешь маршрут следования, а конечная цель тебе известна. Очевидно, что у персонажа нет выбора вести себя по-другому: он падает вниз, и ему нужно подниматься.

Страницы первых выпусков комиксов про Игоря Грома 2011 и 2017 года

Я сейчас думаю над теми сюжетами, что уже вышли в печать, и могу заметить, что в них много персонажей, которыми овладевает мистическая сила. Многие из них не совсем понимают, что делают. У меня создается впечатление, что вы таким образом говорите, что от нас ничего не зависит.

По идее, нужно предоставить комиксу говорить за себя, ничего не объясняя, потому что мы со школьных уроков ненавидим вопрос «что хотел сказать автор?».

Но при этом я однажды обратил внимание, что невероятный британский мистик Грант Моррисон раз за разом в интервью почему-то объясняет, про что его комикс. Не пересказывает сюжет, а говорит «я хотел написать про то и про то». Это же внутренняя работа читателя, работа критика, работа литературоведов, а вот он берет и прямо объясняет! Может, это какая-то британская болезнь? Но Киерон Гиллен делает то же самое. Даже пока не представляю, стоит ли мне говорить о таких вещах.

Вот возьмем «Голодные Духи» в том виде, в котором они существуют сейчас. Как вам удобнее называть персонажа, которого преследуют «красные призраки» (цитируя читателей и в противовес «зеленым»)?

Маньяк. Моя первая ассоциация.

Отчасти по отношению к нему это несправедливо. Конечно, им движет мистическая сила, которой он не в состоянии управлять, но что это за мистическая сила? Что мы знаем об этом человеке из 7-го выпуска? Что он неконтролируемо, раз за разом, возвращается в район, где раньше жил, на улицу Дыбенко. Он видит призраки старой застройки, которую снесли, на месте которой сейчас оказались новостройки и пластмассовые торговые центры.

Мы прямо говорим, что призраки, которые к нему взывают, это призраки, которые «убивали за дозу и умирали за пустяк». «Веселый поселок» в качестве места действия – это для любого петербуржца гротескный ход, потому что существует известная, «знаковая» документалка о наркоманах из подвалов улицы Дыбенко. Это никогда не было самое злачное и самое черное место Санкт-Петербурга, но, если нужен какой-то простой символ недавнего прошлого Санкт-Петербурга, которое состояло из боли и людей, которые хотели от этой боли избавиться, то подвалы Дыбенко – это простой и доступный нам символ.

В комиксе мы это место не называем буквально, потому что оно мне показалось узнаваемым, там есть конкретные дома на картинке. Поэтому когда мы говорим, что им движет мистическая сила и призраки прошлого, которых он здесь оставил, и которые не могут от него избавиться, мы автоматически задаем вопрос «что эта мистическая сила означает и кто она на самом деле?» Если отстраниться за пределы комикса и самого рассказа, то она получается уже не такой мистической, верно? В какой-то степени у нас действительно нет выбора, когда мы с такой силой сталкиваемся.

Улицы Дыбенко в Санкт-Петербурге

Как вам, кстати, Санкт-Петербург?

Санкт-Петербург – магическое место, словно не из нашей реальности. Люди, которые в нем живут, кажется, активно работают над мифологизацией этого места. Когда гуляешь по улицам города, ты думаешь: что же, в этих домах, которые выглядят как декорации к историческому фильму, живут обычные люди? Для жителя, у которого город был перестроен, как Минск, после войны, это магическое ощущение. Для меня этот город также обладает своим собственным значением, так как я в юности увлекался рок-музыкой, и все самые важные для меня-тогдашнего слова говорились из «ленинградского рок-клуба».

Для читателя русской литературы Питер – неизбежно волшебное место.

Ты идешь по городу, видишь кафе и думаешь: вот тут Пушкин перед дуэлью выпил чашку кофе. Что может, кстати, и неправда, но ты видишь место, про которое так говорят, оно существует до сих пор, и перед тобой возникает «овеществленная память». Вот это – невероятное ощущение.

Вы пытались эти ощущения отразить в своей истории?

Если вы спрашиваете, значит, у меня не очень получилось, верно? (смех)

Я стараюсь писать Санкт-Петербург отчасти как ненастоящий город. Вот знаете… Я компульсивно пересматривал криминальные телесериалы, отчасти с которыми меня сравнивали сразу по выходу первого номера, ну или с которыми меня бы неизбежно сравнили, а потому я смотрел их “заранее”. И, например, в телесериале «Лютер» Лондон не предстает как город для жизни. Лондон предстает большим каменным лабиринтом, внутри которого живут чудовища. Или в телесериале «Шерлок» Лондон не выглядит как город с живыми людьми, он предстает как литературное пространство, живущее по законам приключения Шерлока Холмса. И может быть для настоящего лондонца это выглядит даже комично. Но это пространство возникает и исчезает по законам литературного сюжета, а не реального города.

Такие примеры «ненастоящих городов»  все время нас в искусстве окружают. Исторический Лондон, мистический Санкт-Петербург, волшебный Париж – ну и я пишу о Санкт-Петербурге как о городе, где снаружи все так, как у Грома внутри.

Может это очень аккуратно по отношению к людям, которые живут в Санкт-Петербурге, выпускать чудовищ на те улицы, по которым они каждый день ходят домой и на работу. Но это же все только от большой любви. Это Мистификация, основанная на том, как мы все – те, кто не живет в Петербурге, воспринимаем этот город как романтический и загадочный. О тех сторонах, которые мы не видим – или о тех сторонах, которые не видят те, кто живет там, потому что к нему привыкли.

Сюжеты “Находится на реконструкции”, “Дикая Охота”, еще не вышедший до конца на сегодняшний день “Голодные духи” – есть там что-то от реальности?

Да, конечно. Смотрите, в чем дело. Очень трудно провести границу между реальностью и нашими страхами. Большая часть бытовых страхов горожанина связана с вещами, которые могут произойти с ним в реальности, а, с другой стороны, большая часть гротескного, которое  в реальности происходит, происходит отчасти потому что это содержится в нашем коллективном бессознательном и вылезает на поверхность. Поэтому даже когда ты не воспроизводишь напрямую какие-то события из реальности (а я напрямую никаких реальных уголовных дел не копировал, потому что это было бы непочтительно к тем настоящим людям, которые в этих историях страдали или погибли), ты, , стремясь обратиться к страхам живых людей воспроизводишь то, что в действительности произошло – или обнаруживаешь, что то, что казалось тебе выдумкой, в самом деле происходило, когда ты ещё не собрался погуглить, не знал об этом. Получилось так, что я заходил на серию с намерением написать о городских страхах, о навязчивых мыслях, которые приходят к каждому из нас, когда в большом городе вечером идешь по темной улице, а получилось, что нашел свои будущие сюжеты чуть ли не в газетах.

Новостные газеты на вас повлияли?

Я бы не сказал так об уже вышедших сюжетах, но есть какие-то штуки, которые видишь на новостном сайте и хочешь о них поговорить, потому что тебе кажется в силу какого-то твоего “внутреннего безумия”, что реально произошедшая история – это еще не все, что это то ли симптом, то ли сигнал о том, что происходит.

Вот я читаю в интернете о псковских подростках рассуждения взрослых людей «как это могло произойти?», «ах, а не виноват ли в этом случайно интернет, телевизор, социальные сети или что-то еще?». Ты прекрасно понимаешь, что на их месте и в их возрасте мог быть ты. Просто пара-тройка обстоятельств в жизни сложились чуть лучше, поэтому они до предела дошли, а ты – нет. Эти обстоятельства в разных историях и в разных случаях могут быть другими. Я, конечно, утрирую, но просто у тебя ружья в такой момент не было. И Об этом хочется говорить. Журналисты говорят об этом с помощью тех инструментов, которые есть у них, а сценаристы – теми средствами, которые есть у них. Средствами выдуманной истории, похожей на настоящую.

Вы пытаетесь осмыслить с помощью своих историй реальность?

Не столько “осмыслить” наедине с собой, сколько пообщаться об этом с читателем. Ведь несмотря на то, что, Открывая комикс, читатель не может мне обеспечить прямую обратную связь,  сказать мне, что он думает, в конечном итоге я говорю ему, что, по моему мнению, происходит вокруг нас, и надеюсь, что он расскажет мне в ответ каким-то образом, как это выглядит с его стороны.А то, что поверх этого существует захватывающий сюжет, погони, перестрелки, детективные расследования, это до определенной степени условность. Если я хочу, чтобы человек поддержал со мной разговор, я должен разговаривать интересно.

О работе в Bubble


Насколько сильно в Bubble дается свобода при написании сюжета?

Есть такое выражение, которое мне не очень нравилось и которое очень часто повторяли в школе: “свобода – это осознанная необходимость”. Когда ты берешься писать серию о персонаже, которого придумал не ты, и серию, ориентированную на определенный коммерческий успех… Как бы это выразиться? Bubble – это не благотворительная контора. Я как сценарист пишу комиксы, которые должны быть интересны людям, которые их покупают. И Я естественным образом ограничен правдой персонажа. Он написан таким, какой он есть, до меня, и мне нужно писать продолжение истории того же персонажа, я не могу «пересочинить» его, оставив только имя, потому что мне захотелось.

Я чувствую свою обязанность писать истории, интересные тем, кто приходит покупать эти комиксы. Не то чтобы мне приходится подстраиваться под читателя, но я понимаю, как выглядит моя аудитория, что им интересно. И точно так же, как любой из нас подбирает интересные темы для собеседника в разговоре, я подбираю интересные темы для читателя в нашем с ним общении в комиксе. Любая история – это разговор с читателем на какие-то важные для вас обоих темы, опосредованные выдуманными людьми и выдуманными событиями из их жизни.

Помимо того, что есть осознаваемые мною ожидания аудитории, существует еще 50 выпусков, которые написаны другим человеком об этих персонажах, и моя версия по меньшей мере должна быть похожа на то, что писали ранее.  И есть какие-то общие задачи издательства Bubble, потому что у всех серий общая вселенная, и какие-то происходящие там вещи не могут меняться. Гром совершенно приземленная серия, в которой не происходит ничего сверхъестественного,но под миром Грома существуют миры “Инока”, “Бесобоя”, “Экслибриума”, и прямо сказать, что эти вещи “не существуют”, я не могу.

Аналогично я не могу устроить в серии конец света, потому что таким образом он у нас станет “общим”, но остальным ведь тоже нужно, чтобы их серия выходила каждый месяц.

То есть у вас очень камерная и локальная история до определенного момента?

Нет, она не камерная. То, что она маленькая по масштабу и посвящена одному городу, это не требование издательства. Это мой собственный выбор. Мы могли бы отправить Игоря в путешествие по всей России, но просто мне показалось, что сейчас это не то, что нужно серии. Гром, в отличие от “Мироходцев”, ограничен сферой своего влияния, но если серии потребуется, если окажется, что для разговора, который я хочу вести, у меня других средств не найдется, то, безусловно, комикс приобретет международный или даже межгалактический масштаб. Раньше, если помните, Грому было свойственно куда-нибудь все время уезжать. У нас была большая Ирландская история и визит Грома в Италию.

Притом я не петербуржец, и мне необходимо исследовать город дополнительно. Я не могу в любой момент проверить ногами, есть ли здесь “проходимость”, сквозные дворы, что-то еще. Мне нужно кататься по городу с помощью “Google Street View”, вертеть камерой по сторонам.

Вот в редакции “Спайдермедии” мы недавно разговаривали про Джона Константина. И вспомнили о том, что как только Константина начинал писать американский сценарист, Джон немедленно уезжал хотя бы на одну историю в США, чтобы автор писал о том, что ему больше знакомо. Хотя, конечно, действие Константина “должно” происходить в Британии.

Конечно, если бы я увез Игоря Грома в Минск, я бы писал о том, что вижу каждый день в течение своей жизни, но это было бы нечестно по отношению к серии, к читателю. Соответственно, есть такого рода ограничения.

Кто первый вышел на связь насчет работы? Вы или издательство?

Самое удивительное, что в данном случае это было издательство. Может, дело в том, что мы на Спайдермедии писали обширный материал «2 года с Bubble» с критикой первых 24-х выпусков серии. У нас было 4 статьи про основные серии, и там я не стеснялся в выражениях по поводу Грома и всех остальных. До того, как мне предложили работать в издательстве, я не был лично знаком с Романом Котковым, с ним мы познакомились уже в редакции после всех первых тестовых заданий, когда я приехал показывать свои наработки. С Евгением Ерониным я переписывался по необходимости в интернете, потому что мы работаем на одном сайте.

И в какой-то момент они со мной связались и спросили, не напишу ли я для примера какой-нибудь тестовый сценарий для серии «Игорь Гром». Речь сразу шла про серию Грома, и, конечно, никто не спрашивал, что из серий я бы хотел писать. Вы же понимаете, если кто-то приходит к вам и говорит: «Хочешь написать что-то?», то ты отвечаешь «Да» прежде чем соображаешь, что происходит. Если кто угодно придет и спросит, есть ли у меня сценарий на тему больших боевых роботов, чтобы его нарисовать, я отвечу «Да», прежде чем разберусь, в чем дело, и обеспечу себя бессонной ночью за написанием такого сценария, потому что нельзя упустить возможность.

Приходится где-то подрабатывать на стороне? Многие начинающие сценаристы комиксов хотят попасть в издательство Bubble. Я могу их понять, потому что такое издательство может давать какие-то гарантии.

Гарантии – это да. Bubble – это единственное в России место, которое обеспечивает тебя художниками, если ты туда попадешь. Тебе не нужно будет, как мы уже говорили, уговаривать каких-то людей, чтобы они нарисовали придуманное тобой. Безусловно, никто не дает тебе карт-бланш в стиле «пиши, что хочешь, а мы нарисуем». Есть художники, поставленные на серию, а у них есть свое очень хорошо артикулированное мнение на счет того, что серия должна из себя представлять, как она должна работать. И вы автоматически образуете тандем.

Плюс, конечно, вы финансово компенсированы, есть возможность думать о комиксах, а не о том, где бы заработать, и спокойно заниматься творчеством.

По сути, денег хватает на жизнь?

Тут надо сделать оговорку, что я не живу в Москве. У меня нет необходимости существовать среди чудовищных московских цен, особенно на недвижимость. И запросы у меня довольно невелики, большую часть времени я сижу в четырех стенах и думаю про следующую историю. Bubble позволяет сидеть дома, а не переживать, куда бы наняться, чтобы писать рекламные тексты, и как бы с этого заработать. В жизни был самый разный опыт на этот счет…

Уже прошло больше полугода после выхода первого номера. Сейчас вы можете сказать, что изменили бы что-нибудь в своей прошлой работе?

По счастью, я читал автобиографии писателей, их интервью, и знаю, что не один такой невротичный, что это происходило со многими авторами – и это меня успокаивает, не позволяя думать, что я совсем поехал крышей. Потому что, буквально, вечером ты отправляешь законченный сценарий редакторам, художникам, чтобы с утра они его уже прочитали, а когда просыпаешься утром, думаешь: «Боже, все плохо, надо переделывать с начала!»

Как только я увидел первый номер, изданный на бумаге, то понял, что он совершенно чудовищный, как сценарий, как набор диалогов, вообще как концепция, и нужно все переделать. Это происходит с каждым выпуском, каждый день. Нарисовано зато отлично.

Сейчас я “сдал” 11-ый номер, разговариваю с вами и думаю «неееет, надо бы его по-другому сделать», но уже поздно. Как говорил Лорн Майклз:  «Шоу выходит не потому что готово, а потому что уже 11:30 и пора выходить в эфир».

Может быть вы хотели бы что-то пожелать начинающим сценаристам комиксов или предостеречь их от своих ошибок?

Комиксы – это коллективное творчество, причем творчество, в котором главным всегда является художник. Безусловно, мы читаем комиксы ради истории, но любая комиксная история выплывает или тонет только за счет «волшебства» художника, над ней работающего. Художник, ретушер, колорист, леттерер – этими людьми пренебрегать нельзя.

Все, что делает сценарист комиксов – он пишет любовное письмо художнику. Он не пишет то, что станут читать другие люди, он не пишет “инструкцию по рисованию”; в первую очередь, вы пишете письмо о том, как вы любите какую-то штуку и от вашего текста зависит, полюбит ли её художник или нет. Проявится ли эта любовь, это восхищение. Любить-то можно очень пугающую и безобразную вещь в том числе.

В отличие от прозы, поэзии или кино, сценарий для комикса должен быть исключительно для художника. Вы можете писать что угодно, лишь бы художник загорелся желанием рисовать. Это самый коммуникативный вид текста. Я на этом набил, если честно, немало шишек, и продолжаю набивать, так что это нужно осознать как можно раньше.

Читайте ранее:
Сюжетное видео The Inpatient

Официально представлен сюжетный трейлер проекта The Inpatient. Эта игра - приквел нашумевшей Until Dawn,...

Закрыть